Попытка Австрии использовать для получения экономических выгод тесные политические отношения с нами, установившиеся в силу германских традиций и развития, как уже упоминалось*[168], впервые проявилась во времена князя Шварценберга в форме стремления к Таможенному союзу[169], а затем настойчиво повторялась по различным поводам. Однако попытка эта сразу же потерпела неудачу ввиду невозможности найти правильное мерило для членами Таможенного союза таможенных доходов, получаемых от подлежащих обложению товаров, потребляемых населением[170]. Сознание невозможности полного таможенного объединения не смогло, однако, устранить естественного стремления [Австрии] поживиться за наш счет путем торговых договоров[171]. Ослабление монархической власти и нужда в парламентских голосах усиливают вожделения известных классов избирателей. В последние десятилетия преобладание в Австро-Венгрии получила венгерская галицийские голоса приобрели большую ценность, чем раньше, не только для парламентского большинства, но и для внешнеполитических возможностей. Аппетиты аграриев этих восточных областей Австрии приобрели влияние на решения правительства; и если последнее может эти аппетиты удовлетворить любезностью за счет Германии и ее неопытности, то оно, конечно, воспользуется каждой неудачной уступкой германской политики, чтобы внутренних затруднений и удовлетворить венгерских и галицийских аграриев. Издержки эти, поскольку они не будут покрыты германским на промышленные, чём на аграрные элементы Цислейтании[172], за вычетом Галиции. Эти элементы менее опасны для австрийской способны оказать сопротивление, чем венгры и поляки, если бы они были недовольны. Немцы послушнее властям и менее искушены в вопросах внутренней политики, чем другие национальности Австрии. Об этом свидетельствует доктринерский характер конституционной борьбы, которую хербстовские безвременники (Herbstzeitlosen)[173] вели вплоть до разрыва со своей же династией — этим самым естественным и самым сильным союзником
Что договор о Гельголанде был для нас меновой сделкой, напоминающей обмен между Главком и Диомедом[160], стало в настоящее время общим мнением не только тех кругов, в которых преобладает интерес к заокеанским приобретениям. В официальных оправданиях неэквивалентность которой была видна даже невооруженным глазом, разыскивали компенсацию в области невесомого — в развитии наших отношений с Англией. При этом ссылались на то обстоятельство, что в бытность свою канцлером я также придавал большое значение этим отношениям. Это, несомненно, верно, но я никогда не верил в возможность прочности этих отношений и никогда не намеревался приносить германские владения в жертву благосклонности, которая не имела шансов пережить срок существования одного английского кабинета. В изменчивом ходе событий и интересов политика любой великой державы всегда изменчива; английская же политика, сверх того, находится в зависимости от перемен, которые в среднем каждые 5–10 лет обычно происходят в личном составе парламента и министерства. Передо мной стояла задача по отношению к нам министерства Солсбери, поскольку это было достижимо путем проявления симпатий. Но для того, покупать благосклонность или дальнейшее существование какого-либо английского министерства, тамошние кабинеты слишком недолго — вечны и слишком их отношений к Германии. Гораздо большее значение, как правило, имеют в этом смысле отношения английских министерств и Россией, даже с Италией и Турцией.
Среди природных свойств своего характера император унаследовал разносторонность своих предков. От нашего первого короля он унаследовал любовь к пышности, склонность в торжественных случаях к придворному церемониалу, подчеркиваемому пышностью костюмов, и живейшую восприимчивость к ловкой похвале. I[119] в своем практическом проявлении с течением времени существенно видоизменилось; но если бы в настоящее время оно укладывалось в рамки законных возможностей, то я думаю, что завершением моей политической карьеры была бы участь графа Эбергарда небольшом сроке жизни, на который я в моем возрасте вообще могу еще рассчитывать, я не уклонился завершения своей политической карьеры и перенес бы и эту иронию судьбы, бодро уповая на волю божью. Чувства юмора я никогда не терял, даже в самые серьезные моменты своей жизни.
